Текст с борисом житковым мы познакомились в детстве

«Вечный Колумб» Борис Житков - "ВО!круг книг" Блог библиотеки им. А.С.Пушкина г.Челябинска

Кот Анализ текста Речевой ученый о Бородинском. С борисом житковым я познакомился биография, факты из жизни, фотографии, справочная информация. Слайд Ещё с самых малых лет мы знакомимся с творчеством. В одесской гимназии он Борисом Житковым я познакомился в детстве, то есть. С Борисом Житковым я познакомился в детстве. Нам было по пятнадцать лет, мы учились в одном классе. Одесской прогимназии. С Борисом Житковым я познакомился в детстве, то есть еще в например, знаем ли мы единственное число слова «ножницы», мы.

Они слушали его очарованные и, когда он заканчивал один свой рассказ, деспотически кричали: Но я видел, как увлечены его рассказами дети, и когда он собрался уходить, я сказал: Попробуй опиши приключения, о которых ты сейчас говорил, и, право, выйдет неплохая книжка!

Он отозвался как-то вяло, словно стараясь замять разговор, но я продолжал настаивать и при этом сказал: Через несколько дней, гораздо раньше, чем я ожидал, он принес мне школьную тетрадку, куда убористым почерком была вписана какая-то морская новелла — кажется, одна из тех, какие он рассказывал детям. Радость моя была безгранична: Но этому способствовал К. Чуковский, мой детский приятель, к которому у меня сохранилось чувство, несмотря на многие годы и непогоды Конечно, своей радостью я не мог не поделиться с С.

Маршаком, который встретил Житкова как долгожданного друга. Не прошло и года — имя Житкова стало привычным для всей детской читательской массы, и уже нельзя было сомневаться, что именно литературное творчество есть его кровная, природная, основная профессия. Но здесь начинается тот период биографии Житкова, который памятен не мне одному. Об этом периоде гораздо подробнее скажут. Я же считал своим долгом рассказать главным образом про детские годы писателя, годы, которые мало кто помнит, так как из нас, его сверстников, почти все уже вымерли.

А между тем, не зная его детства, невозможно понять, почему его книги сохраняют свое обаяние для каждого нового поколения советских детей. Главная причина, повторяю, заключается в том, что по всему своему душевному складу Житков уже тогда, в то далекое время, больше полувека назад явил собою, так сказать, прообраз типичного советского ребенка. Теперь таких ребят миллионы, а тогда он был редкостью, невиданным чудом.

С десятилетнего возраста он испытывал, например, непреодолимое влечение к механике, технике, в то время как тогдашние дети были в огромном своем большинстве страшно далеки от. Да и какой же техникой могли бы мы соблазниться тогда?

Еще не было ни автомобилей, ни телефонов, ни трамваев, ни самолетов, ни мотоциклов, ни радио, не говоря уже о телевизорах или кино. Выйдешь на пыльную, пустынную булыжную улицу и видишь медлительных, усталых волов, которые, еле перебирая ногами, тащат за собой биндюги. Это был наш главный транспорт — неповоротливые телеги да еще конка, запряженная клячами.

А Житков именно в такое время и в такой обстановке сделал технику центром своих интересов, и уже этим одним его детство перекликается с детством современных ребят.

Физкультуры, без которой нынче прямо-таки немыслимо детство, тоже не было тогда и в зародыше. Даже слова такого не знали. Пристраститься в то время, к спорту, к гребле, к плаванию, к дальним походам — значило опередить свою эпоху. Потому-то он, пожилой человек, оказался в такой гармонии с новой эпохой строительства, технических дерзаний и опытов. Все его детство словно нарочно было налажено так, чтобы полвека спустя он сделался близким товарищем, другом и сверстником нынешнего поколения детей.

Горький I Горького я впервые увидел в Петрограде зимою девятьсот пятнадцатого года. Спускаясь по лестнице к выходу в одном из громадных домов, я засмотрелся на играющих в вестибюле детей. В это время в парадную с улицы легкой и властной походкой вошел насупленный мужчина в серой шапке. Лицо у него было сердитое и даже как будто злое. Длинные усы его обледенели на улице был сильный морози от этого он казался еще более сердитым.

В руке у него был тяжелый портфель огромных, невиданных мною размеров. Они расшалились, не шли. Человек глянул на них и сказал, не замедляя шагов: Даже кит Ночью спит! В эту секунду вся его угрюмость пропала, и я увидел горячую синеву его глаз. Взглянув на меня, он опять насупился и мрачно зашагал по ступеням. Позже, когда я познакомился с ним, я заметил, что у него на лице чаще всего бывают эти два выражения. Одно — хмурое, тоскливо-враждебное.

Борис Житков » Тайны истории

В такие минуты казалось, что на этом лице невозможна улыбка, что там и нет такого материала, из которого делаются улыбки. И другое выражение, всегда внезапное, всегда неожиданное: То есть та самая улыбка, которая за секунду до этого казалась немыслимой. Я долго не мог привыкнуть к этим внезапным чередованиям любви и враждебности.

Помню, в или году я слушал в Аничковом дворце его лекцию о Льве Толстом.

Корней Чуковский. Детство Бориса Житкова (из воспоминаний)

Осудительно и жестко говорил он об ошибках Толстого, и чувствовалось, что он никогда не уступит Толстому ни вершка своей горьковской правды. И голос у него был недобрый, глухой, и лицо тоскливо-неприязненное. А когда он дошел до упоминания о смерти Толстого, оказалось, что он не может произнести этих двух слов: Так огромна была нежность к Толстому, охватившая его в ту минуту.

Слушатели — несколько сот человек — сочувственно и понимающе молчали. А он так и не выговорил этих слов: Я бросился к нему и увидел, что он стоит у окна и, теребя папироску, сиротливо плачет о Льве Николаевиче. Через минуту он вернулся на кафедру и хмуро продолжал свое чтение.

Впоследствии я заметил, что внезапные приливы влюбленности бывают у Горького чаще всего, когда говорит он о детях, о русском народе, о замечательных людях и книгах. Перебирая книги в своем кабинете на Кронверкском проспекте в Ленинградеон каким-то особенным, почтительным и ласкающим жестом брал с полок то ту, то другую книгу и говорил о ней певуче и страстно, гладя ее, как живую: К нам, сочинителям книг, он относился с почти невероятным, легендарным участием, готов был сотрудничать с каждым из нас, делать за нас черную работу, отдавать нам десятки часов своего рабочего времени, и если писание наше не клеилось, мы знали: Лично я пользовался его помощью множество раз, эксплуатируя, как и другие писатели, его кровную заинтересованность в повышении качества нашей литературы.

В последний раз я обратился к нему за помощью в год его смерти и даже не удивился, когда через несколько дней получил от него большое письмо, где он предлагает мне и советы, и помощь, и деньги. Дело шло об одной моей книге, которую я сочинил еще в двадцатых годах. Книга так и не увидела света — фантастическая повесть о том, как люди в СССР научились управлять погодой. По прошествии многих лет я затеял написать ее по-новому. И я обратился за советом к Алексею Максимовичу. Он тотчас же прислал мне такое письмо: Малышам эта тема не будет понятна Вон, капитан Гернет предлагает уничтожить Гренландский ледяной лишай и возвратить Сибирь с Канадой в миоценовый период, а еще некто затевает утилизировать вращение земли вокруг ее оси, а третий ищет родоначальницу растительной и живой клетки.

И я думаю, что вы осуществите. Как надо ставить дело практически и чем я могу быть полезен вам? Мог бы достать вам денег в каком угодно размере для спокойной, непрерывной работы год, два. Указать вам метеорологов — не могу, никого не знаю. Сия последняя будет вам великой помощницей. Больной, перегруженный непосильным трудом, он тратит свое время, которого у него осталось так мало, на внимательную разработку задуманного мною сюжета, па подыскание для меня материалов.

Это письмо не исключение, а правило. Такова была ежедневная практика Горького, Мы, писатели, большие и маленькие, успели за долгие годы привыкнуть к тому, что вот есть в нашей стране человек, который каждую нашу строку принимает к сердцу, как свое личное. У него была веселая манера — дарить писателям книги. Чуть узнает, что вы работаете над какой-нибудь темой, принесет вам на ближайшее заседание в огромном портфеле из своей библиотеки те книги, которые могут пригодиться для вашей работы, и, не говоря ни слова, мимоходом положит перед вами на стол.

Акиму Волынскому постоянно приносил какие-то итальянские книги, и было похоже, что он, мастер, раздает подмастерьям рубанки и стамески для работы. Высшая была у него похвала о каком-нибудь писателе — работник. Самое это слово он произносил веско и радостно, словно поднимал какую-то приятную тяжесть: В первые годы революции мы, петроградские писатели, встречались с ним особенно.

Он взвалил на себя все наши нужды, и когда у пас рождался ребенок, он выхлопатывал для новорожденного соску; когда мы заболевали тифом, он хлопотал, чтобы нас поместили в больницу; когда мы выражали желание ехать на дачу, он писал в разные учреждения письма, чтобы нам предоставили Сестрорецкий курорт.

Я думаю, если бы во всех учреждениях собрать все письма, в которых Горький ходатайствовал в ту пору о русских писателях, получилось бы по крайней мере, томов шесть его прозы, потому что он тогда не писал ни романов, ни повестей, ни рассказов, а только эти бесконечные письма.

Помню, посетила его одна поэтесса, и когда она ушла, он сказал: Нет ни дров, ни света, ни хлеба, а они как ни в чем не бывало — извольте! Оказывается, поэтесса на днях родила, и ей необходимо молоко. Однажды я сказал ему, что ему причитается на Мурманской железной дороге паек — гонорар за лекцию, прочитанную в тамошнем клубе. Он спросил, нельзя ли, чтобы этот паек получила вместо него одна переводчица, очень тогда голодавшая.

Его захватила широкая мысль: Для этого Горький создал большую коллегию из писателей и ученых-словесников, которые должны были поставить на рельсы многосложное издательское дело, по программе, специально приспособленной для советских читателей. Словесность чуть не каждой страны имела в этой коллегии своих представителей.

Индийцы были представлены академиком Ольденбургом. Арабы — академиком Крачковским. Китайцы — академиком Алексеевым. Монголы — академиком Владимировым Александр Блок вместе с двумя профессорами-германистами ведал германскую словесность. Акиму Волынскому была вверена словесность итальянская. Директором издательства был Александр Николаевич Тихонов Серебровмноголетний сотрудник Горького и близкий ему человек.

В течение нескольких лет мы вели эту работу под председательством Горького, и тут впервые для меня обнаружились такие его черты, о которых я и не подозревал до тех пор.

Раньше всего оказалось, что он первоклассный знаток иностранной словесности. О ком бы ни заговорили при нем — о Готорне, Вордсворе, Шамиссо или Людвиге Тике,— он говорил о их писаниях так, словно изучал их всю жизнь, хотя часто произносил их имена на нижегородский манер. Назовут, например, при нем какого-нибудь мелкого француза, о котором никто никогда не слыхал, мы молчим и конфузимся, а Горький говорит деловито: Второй неожиданной чертой его личности оказалось его безжалостное, я бы сказал— свирепое отношение к.

Многие со стороны полагали, что он у нас лишь номинальный председатель, а между тем он был чернорабочий, не брезговавший самым невзрачным и нудным трудом. С удивлением разглядывали мы эти рукописи, Иногда в них сотни страниц, требующие многодневной работы. Все плохое аккуратно вычеркнуто синим карандашом, и над каждой неудачной строкой лепятся старательные, отрывистые и четкие буквы, которые так характерны для почерка Горького.

И в каждую такую рукопись вложена написанная его рукою рецензия—результат столь же большого труда. Иногда, чтобы выбрать для маленького томика семь или восемь наиболее подходящих рассказов какого-нибудь иностранного автора, он прочитывал вдесятеро больше, чуть не все собрание его сочинений. И еще поразила меня в его тогдашней работе ее как это ни странно!

Он делал работу как бы шутя и играя. Когда мы, писатели и профессора, собрались впервые по его приглашению за общим столом, мы конфузились и чувствовали себя словно связанные. И он вначале тоже все больше молчал. Профессора были помпезны и чопорны, а писатели мрачны и как будто обижены. Но вот однажды, после нескольких предварительных встреч, среди заседания, которое шло напряженно и туго, он вдруг засмеялся и сказал виновато: Удивительно это у Федора вышло.

Шутка Горького рассмешила и сблизила. Мы заговорили между собой по-другому. Горький ввел эту дружественную шутливость в систему наших совместных работ. Впоследствии, когда мы сблизились с ним более тесно, у нас установился обычай: Начинал конфузливо, в усы, обращаясь к одному из нас, чаще всего к академику Ольденбургу или к профессору Батюшкову, но потом оживлялся и рассказывал с большим одушевлением.

Помню, Александр Блок любил эти рассказы и всегда вспоминал их, когда мы вместе возвращались домой. Одни из горьковских рассказов мне тогда же удалось записать слово в слово.

Рассказывал Горький очень медленно, с паузами, повторяя последнее слово каждой фразы по нескольку раз, так что записывать за ним было легко.

Слой сельдей так густ, что поставь весло — стоит. Верхние слои не в воде, а в воздухе — уже сонные, удивительно красивое зрелище. Есть такие озорники, что ныряют вглубь, под этот остров, но потом не вынырнут,— все равно как под лед нырнули: Как-то в Нижнем зацепился ногою за канат — на дне оказался якорь, — и не мог освободить ногу. Так и остался бы на дне, если бы не увидел извозчик, который ехал тогда по откосу. Извозчик увидел, что вот человек нырнул и не вынырнул, и кинулся к берегу.

Ну, конечно, я без чувств был, и вот тогда я узнал, что такое, когда в чувство приводят. У меня и так кожа с ноги была содрана, как чулок за якорь зацепилсяа потом, как приводили в чувство, катали меня по камням, по доскам, —занозили, исцарапали все тело, я очнулся, глянул, думаю: А другой раз нас оторвало и унесло в Каспийское море Ну, бабы вели себя храбро, а мужчины сплоховали Двое с ума сошли Нас носило по волнам шестьдесят два часа Ну, и бабы же там, на рыбных промыслах!

Например, вот этакий стол, вдвое длиннее нашего, они стоят рядом, и вот попадает к ним трехпудовая рыбина и так из рук в руки катится, ни минуты не задерживается, — вырежут молоки Они еще при Екатерине этим занимались. В другой раз он начал подробно рассказывать, как он из озорства перебегал перед самым паровозом по рельсам.

Научил его этому Ваня или Федя Стрельцов, вихрастый мальчишка, товарищ, Стрельцов делал это тысячу раз, и вот Горький позавидовал ему Но тут Горького вызвали по спешному делу, мы так и не узнали, как прошла эта забава. Его вообще постоянно вызывали тогда по всяким оказиям, не давали кончить ни разговора, ни дела, но это не мешало.

Он вставал легко и эластично, уходил, входил и опять уходил, все его движения были точны и четки, как у матроса на палубе, и, сделав что надо, он без труда принимался за прерванное. Однажды у того же камина он рассказывал нам весь вечер о Чехове; к сожалению, из этих рассказов мне удалось записать лишь. Чехов его не любил. А пить ему не дают. В море вода тоже соленая. Вот он и плывет к реке, чтобы напиться пресной воды.

Чуть он заберется в реку, люди делают в реке запруду, чтобы не было ему ходу назад, — и кит пойман Таков был на первых порах дружественный, простой и веселый стиль нашей совместной работы.

Эта веселость, конечно, немало способствовала ее плодотворности. Работа была не из легких: Нужно было выработать лабораторным путем точные критерии для этой оценки. Именно оттого, что руководство Алексея Максимовича носило такой дружеский и непринужденный характер, оно неизменно вело к повышению качества наших трудов. Многие были рады просидеть за работой всю ночь, лишь бы Горький на ближайшем заседании взглянул на них благодарно и весело.

И он вытянул руки вбок, как древний египтянин. Блок понимающе кивнул головой. Как-то пришла ко мне одна провокаторша, каялась, плакала, слезы текли даже из ушей, а сегодня встречаю ее в одном учреждении — и как ни в чем не бывало: Я обещал выяснить, похлопотать, а она спрашивает: Вот один из этих бесценных автографов: Темно, небо в тучах, на реке стоят огромные баржи.

Между берегом и бортом одной из -них в черной воде кто-то плещется. Влез я в воду, достиг утопающего, взял его за волосы и выволок на землю. А он меня — за шиворот. Где же я тонул, ежели всего по плечи в воде стоял да еще за канат держался? Слеп ты, что ли? Я закричу, что ты дурак, поверишь ты мне? Давай рупь, а то в полицию сведу! Поспорил я с ним несколько — вижу: У Алексея Максимовича было немало записей о его встречах с Толстым.

Эти записи впоследствии частично вошли в его книгу о великом писателе. Но он потерял их и, думая, что они никогда не найдутся, пересказал их мне как-то ночью по памяти [в девятнадцатом году]. Вскоре эти записи нашлись, и когда я перечитал их в печати, я не нашел двух мелких эпизодов, которые Горький рассказал мне.

Шаляпин подошел к Толстому похристосоваться: Толстой промолчал, дал Шаляпину поцеловать себя в щеку, потом сказал неторопливо и внушительно: В первое время он писал их почти ежедневно то одному, то другому из нас —по поводу всякой прочитанной рукописи или намеченной к изданию книги.

При всей своей лаконичности иные из этих писем, или, вернее, записочек стоили пространных рецензий— столько в них было сконцентрировано метких оценок, догадок и сведений.

Например, об известном романе английского романиста Голсуорси, который я наметил было к напечатанию в нашем издательстве, он прислал мне такую записку: Процесс развития социальной совести у героя слишком напоминает плохие русские книги х годов. Не думаю, чтоб англичанин мог достичь в столь краткий срок гипертрофии совести, как это случилось с героем Голсуорти. Мне кажется, что к ней нужно дать небольшое предисловие на тему о развитии самокритики в английском обществе конца XIX века.

Я отнюдь не решаюсь навязывать Вам моего отношения к делу, но — убедительно прошу Вас помыслить вот о чем: Мне думается, что такие явления, каковы Уайльд и Б[ернард] Шоу, слишком неожиданны для Англии конца XIX века и в то же время они — вполне естественны— английское лицемерие наилучше организованное лицемерие и, полагаю, что парадокс в области морали очень законное оружие борьбы против пуританизма.

Полагаю также, что Уайльд не чужд влиянию Нитчше. Весьма прошу Вас об этом, считая сие необходимым свяжите Уайльда с Шоу и предшествовавшими им вроде Дженкинса. Извиняюсь за то, что позволил себе исправить некоторые описки в тексте статьи.

Описками он назвал их опять-таки в силу своей деликатности: Я не во всем был согласен с его отзывом об Оскаре Уайльде. При встрече не без робости я заявил ему о своем несогласии. Едва ли мне удалось убедить его, но он предоставил мне полную свободу суждений, потому что в совместной работе был необыкновенно терпим и уступчив, если дело не касалось основных его мыслей. Вот и еще записка Алексея Максимовича, относящаяся к тому же периоду: Посылаю Вам книгу, которую хвалят.

Если вы согласитесь с этим. Щадя писательское самолюбие каждого из работавших с ним литераторов, оп принимал усиленные меры, чтобы кто-нибудь из нас не подумал, будто он давит нас своим авторитетом, навязывает нам свои суждении.

Чуть не в каждом письме он всякий раз оговаривается, что никакого императивного характера высказывания его не имеют. Много усилий было потрачено каждым из нас на составление списка тех книг, какие должны были в ближайшую очередь печататься в нашем издательстве. Эти списки Горький принимал очень близко к сердцу: Мне- было поручено составить перечень наиболее замечательных книг, которые вышли за последнее столетие в США и в Англии.

Перечень этот мы долго обсуждали всей коллегией, при ближайшем участии Алексея Максимовича, а когда он был закончен и отдан в печать, Алексей Максимович взял его снова к себе, чтобы еще раз обдумать. И через несколько дней прислал мне такую Записку: Перевод этой книги есть, она не разошлась в русском издании, читается трудно.

Не много ли Теккерея?

Борис Степанович Житков

Не следует ли ввести се? Нужно несколько рассказов Джерома для брошюр. Вот все, что могу сказать по поводу Вашего списка. Не все из рекомендуемых Алексеем Максимовичем книг представлялись мне достаточно ценными. Я возражал против включения их в список, он охотно принимал мои возражения.

Я тогда же подметил, как любит он, чтобы ему возражали. Но как осуществить эту программу, если хороших переводчиков мало, а главная их масса невежественна, бездарна, неряшлива? Горький поставил перед нами задачу: Горький поручил мне составить специальный учебник для тех переводчиков, которые хотели бы усовершенствоваться в своем мастерстве. В ней я, между прочим, рекомендовал переводчикам почаще читать Даля, Лескова, Мельникова-Печерского, Глеба Успенского. Мой совет не понравился Горькому, и он написал на полях: Уже после того, как эта книжка была напечатана, он прислал мне из Сорренто такое письмо: Взяв у меня чьи-то переводы рассказов английского писателя Джекобса, он тщательно выправил эти переводы и прислал мне такую записку: III Столько души вкладывал он в будничную, мелочную работу, что у него не хватало минуты для творчества.

При такой нечеловеческой нагрузке он за все эти три года ни разу не дал себе отдыха. Хотя в девятнадцатом году он выхлопотал дачи для писателей на Ермоловке близ Сестрорецка и сам одно время хотел поселиться на даче, но так захлопотался с Домом ученых, что ни разу за все лето не покинул раскаленного города. На следующее лето тоже самое: Однажды он задал нам задачу: Обсуждение этого списка вызвало у нас много споров.

Когда заговорили о Загоскине и Лажечникове, Горький сказал: Знания Горького оказались и в этой области больше тех, какие мы предполагали у. Оказалось, что никто из нас этого романа не читал. На следующий день Горький принес эту книгу и подарил се мне: Привлечен большой исторический материал Капитальная вещь — и чертовски талантливая!

У большинства самоучек знания поневоле клочковатые. Сила же Горького заключалась именно в том, что все его литературные сведения были приведены им в систему. Никаких случайных, разрозненных мнений его ум вообще не выносил, он всегда стремился к классификации фактов, к распределению их по разрядам и рубрикам, Во время совместной работы над списками русских писателей я убедился, что Горький не только лучше любого из нас знает самые темные закоулки русской литературной истории знает и Воронова, и Платона Кускова, и Сергея Колошина!

Как это ни странно, некоторых тогдашних писателей даже раздражала огромная его эрудиция. Один из них говорил мне еще до того, как я познакомился с Алексеем Максимовичем: Книг он читал сотни по всем специальностям— по электричеству, по коннозаводству и даже по обезболиванию родов, — и меня всегда поражало не только качество усваиваемых им элементов культуры, но и самое количество.

В день он писал такое множество писем, сколько иной из нас не напишет в месяц. А сколько он редактировал журналов и книг! И как самоотверженно он их редактировал! К стыду моему, должен сказать, что когда в шестнадцатом году один начинающий автор принес мне свое сочинение, написанное чрезвычайно безграмотно, я вернул ему его рукопись как безнадежную.

Он снес ее к Горькому. Горький сказал мне через несколько дней: Я глянул в эту рукопись: Эта жадность доходила порою до страсти; всякую книгу, какая попадалась ему на глаза, он хотел не только прочитать, но по возможности переделать, исправить. Красно-синий карандаш был у него всегда наготове, и я видел в двадцатом году, как он, читая только что полученное от одного литератора ругательное письмо, написанное сумбурным неврастеническим слогом, машинально выправил это письмо: Даже когда читал он газеты, он, сам не замечая того, нет-нет да и поправит карандашом не понравившийся ему оборот в мелкой репортерской заметке — до такой степени его творческой личности было чуждо пассивное отношение к читаемому.

Как-то он взял у меня грузную рукопись — чьи-то переводы рассказов английского писателя Джерома. Он же тщательно отделал всю рукопись, всю испещрил ее своими поправками, а в конце написал: Бокалы для шампанского были налиты чаем без сахарукаждый участвующий получил по роскошной лепешке, величиною с пятак.

Присутствовало человек сорок — не.

Спасите Наши Души / Save Our Souls. Сериал. 1 Серия. StarMedia. Военный Детектив

Дело в том, что профессор Батюшков, почтенный, но бесцветный человек, имел одну простительную слабость: С такой речью он обращался когда-то и к Мамину-Сибиряку, и к Короленко, а теперь обратился к Горькому.

Униженных и падших я терпеть не могу. А этого старика не-на-ви-жу. Через минуту Горький смягчил свою резкость улыбкой, по Батюшков сконфуженно потупил глаза и еле досказал свою речь. Никогда в жизни, ни раньше, ни после, я не видел, чтобы юбиляр полемизировал с теми, кто пришли чествовать и славословить его, но никакие юбилеи не могли помешать Алексею Максимовичу громко осудить те идеи, которые были враждебны.

Домой я возвращался с группой типографских рабочих. Рабочие шли и смеялись. Ненависть Горького была вызвана либеральным псевдогуманизмом профессора. Горький в то время не раз говорил, что эра дряблого гуманизма христианской Европы закончилась, что этот гуманизм разоблачен и дискредитирован всеми событиями нашей эпохи. На ближайшем заседании Горький рассказал мне тихим шепотом, что по случаю его летия один заключенный прислал ему из тюрьмы такое прошение: Не будет ли какой амнистии по случаю вашего тезоименитства?

Я сижу в тюрьме за убийство жены, убил ее на пятый день после свадьбы за то, что она тут следовали очень откровенные подробности. Так нельзя ли мне устроить амнистию? В году он получил телеграмму от неизвестного ему человека: Через неделю после юбилея Александр Блок читал на квартире у А.

Тихонова доклад о роли гуманизма в современной культуре. Горький очень взволнованно слушал, а потом, обращаясь к Блоку, сказал: Споря с ними, он постоянно уснащал свою речь всевозможными учтивыми фразами: Но эта учтивость давалась ему нелегко. Если кто-нибудь высказывал суждения, представлявшиеся ему вопиюще неверными, он с трудом обуздывал свой гнев и в течение всей речи противника нетерпеливо стучал своими тяжелыми пальцами по столу — то быстрее, то медленнее, будто исполнял на рояли дьявольски трудный пассаж, и лишь изредка отрывался от этой работы, чтобы сердито закрутить свой рыжий ус.

А если неприятная речь тянулась дольше, чем он ожидал, он схватывал лист бумаги и с яростной аккуратностью, быстро-быстро разрывал его на узкие полосы и делал из каждой полосы по кораблику. Восемь корабликов — целый флот, Если же оратор не замолчит и тогда, рассвирепевшие пальцы хватают из пепельницы груду окурков и сокрушительно вдавливают каждый окурок в корабль, словно расправляясь с ненавистным оратором.

Вот некоторые из этих записей Горького: Предлог к требует осторожности: И тот же переводчик заставляет героиню думать в таких формах: Когда питатель представит себе человека, который идет вдоль, а не поперек берега—с закуренной папиросой в кармане жилета, —читатель истерически хохочет. Эти беглые записи не вошли тогда в мою книжку, так как не все они кажутся мне убедительными, и я печатаю их здесь, как живое свидетельство, какие строгие требования предъявлял Горький к художественной прозе — своей и чужой — и какое у неге было чуткое ухо к звучанию написанных слов.

В нашу Студию художественного перевода нахлынуло множество слушателей, и среди них оказалось немало таких, которые и не думали стать переводчиками.

Это были начинающие авторы; они нисколько не интересовались переводами, а жаждали писать свои собственные рассказы, статьи и стихи. Дома мамка раз плакала. Я пришёл с работы, она мне скорей умыться, а вода здорово горячая была; я — хлоп!

Сел за стол, как был: А если что говорить станет, сейчас шапку — и за ворота, а то завалюсь спать.

Борис Степанович Житков — Викицитатник

Раз стал форточку отпирать — нейдёт, разбухла, что ли? Я взял полено — раз! Онисим Андреевич заходил, посмотрел. Нет, верно, у нас разговор такой: Я в этот пролёт — как в гроб спускаюсь. И смотрю всё вниз, а что на верёвке я, это я и забыл, и что высоко.

Я до самого дна дошёл, и нет его, нет там дяденьки. Помотала жена головой и поставила чайник на мангал. Смотрит Христо на собаку, собака на него из угла косится. А то узнала бы баба про золотоиспугаласьни за что не пустила бы и одного червонца взять.

Все соседки узнали бы, весь город.

  • На миг оглянуться...

Разве грек может так сделать? Грек и пьяный ума не теряет. Стоят татарские могилыкаменные столбы на могилах, и чалмы высечены. Всё старый чёрт из головы нейдёт. Убить такого — семь грехов простится. Сидит, старая рухлядь, днём в потёмках, а ночь читает толстые книги по корявым буквам. А что там каракулями написано? Всё там есть, говорят люди. Про всё они, проклятыезнают! Все греки — шумливый народ. Одни турки в тени сидят. Кто кальяном дымит, а кто и соломку сосёт — ждут судьбу.

Воздух носом тянет и всегда верно. Бывало придёшь с моря ни с чем, а Рябка ждёт рыбы. Вытянется на цепи, повизгивает.